Articles #Jehy

Несколько отрывочков за раз (или “зараз”):




король умер – да здравствует король

Скипетр сиротливо стоял в углу, я же, развалившись на троне поперёк, беспечно чистил ножом яблоко, подкармливая огрызками псину, лежащую у ног. Она по сути выполняла все функции лизоблюдов, но при можно было быть абсолютно уверенным в её искренности и бескорыстности. и кроме того, у неё был ещё один плюс, свойственный разве что наложницам, да и то в меньшей степени – о неё можно было замечательно греться.


Вот и сейчас меня застал в этом виде первый советник – разговаривает с собакой и чистит себе яблоко. Вечно он приходит в то время, когда я выгляжу максимально непотребно для короля. Впрочем, допускаю возможность, что выгляжу я всегда непотребно. В конце концов, что вы можете ожидать от бывшего предводителя горстки варваров? Я ведь даже научился бриться – эту мою жертву так и не оценили. Советник собрался уже позвать пажа, но я его остановил, погрозив ножом. Неизвестно, испугался ли он двухдюймового лезвия или моей внушительности – но просто в отчаянии махнул рукой. Казалось, первый собирался заплакать.


У меня была большая надежда на то, что он не объявит прихода какой-нибудь делегации. Знаете ли, безумно жарко сидеть в этой мантии-тулупе и слушать бесконечные расшаркивания. После нескольких казусов, первый начал вставать по мою правую руку и незаметно тыкать меня в бок палочкой, когда я начинал клевать носом.


Брезгливо и с жалостью на меня посмотрев, первый положил на стол огромный ворох бумаг. Ненавижу такие взгляды – что его, казнить, что ли… Давненько я никого не казнил. Но кто ж тогда будет хоть как-то контролировать выполнение государственных дел? Первый поклонился,согнувшись на незаметный глазу угол, и вышел из зала, притворив за собой огромные двери. В зале остались только трое – камин, собака и я. Причём именно в таком порядке значимости. Имела значение обстановка – она делала монарха. А кто уж там прятался под короной – абсолютно без разницы. Кстати, мне корона тёрла. И не то чтобы меня сильно беспокоило раннее облысение… Но, в общем, она висела на спинке одного из стульев. Это, помимо прочего, доставляло огромное развлечение – когда посетители, неподготовленные к такому повороту, несколько минут мечтательно пялились на корону, и только потом замечали короля, изучающего их как любопытных насекомых.


Что до меня, мне гораздо больше нравился вид моих доспехов, которые я ко всеобщему ужасу повесил в тронном зале. Солнце слегка отсвечивало на стали без всяких украшений, шлем укоряюще смотрел пустыми глазницами, заросшими паутиной. Двухметровый меч опасно накренился, в любой момент готовый мстительно упасть кому-нибудь на ногу…

… Моя армия голодранцев выходила на поле. Не слышавшие ни о какой военной стратегии, мы строились “гурьбой”. На другой стороне поля нас ждала вражеская конница. Положение было крайне паскудным – у нас были считанные единицы всадников. Быстро прикинув, я, кажется, придумал выход. Воздев над собою одной рукой свой меч (ух тяжёлый, зараза), я выкрикнул что-то воинственное. Оружие заговорило свои языком, как я и ожидал – подскочили вилы, воинственно встопорщились косы, а топоры уже бежали вслед за мной. В этот момент людей для меня уже не оставалось – только вооружение, броня и их убойная способность.


Мои всадники поскакали за мной на своих хромых тяжеловозах, вперёд их вели серпы и ржавые прадедовские клинки. Впрочем, в данной миссии понадеяться можно было разве что на прадедов… Мы врезались точно в центр врага, словно нож в масло – наше соотношение сил было подобно соотношению объёма ножа и масла в доме у радушного хозяина. Как и следовало ожидать, нас начали быстро охватывать со всех сторон. На всякий случай, я всё таки воздел ещё раз свой меч и прорычал что-то, уже не слышное в суматохе схватки. Тем не менее, теперь все горящие ненавистью глаза были сосредоточены на мне – на ужасном человеке, заставившим их отрабатывать своё жалование. Тем временем, мою храбрую кавалерию рубили в капусту – серпы никак не шли против добрых клинков, а защиты от брони из шкур практически не было. Но пока что этого никто не замечал – и я с силой врубился в ближайших противников, побуждая соседей на тот же идиотизм.


Нас осталось уже полсотни, когда наконец через поле добежали крестьяне. Они сзади атаковали конников, сосредоточивших все силы на моей группке. Вилы снимали зазевавшихся всадников, серпы рубили конские сухожилия… На троих крестьян приходился всего один падший рыцарь, но мы могли себе это позволить. Вернее, не могли… Но что делать?!

Мои ближайшие противники почувствовали нажим и дрогнули. Они уже сами смешались в толпу, пытаясь добраться до меня – и теперь только мешали друг другу. Послышалась ругань и ржание испуганных лошадей…


Наконец, мои крестьяне до меня дорубились, словно дровосеки на лесоповале. Это было как нельзя вовремя, поскольку конь мой пал. Огромный детина с шипастой дубиной улыбнулся мне походя – а потом улыбнулся ещё раз, кровавой улыбкой от уха до уха, подставившись под удар. Но исход битвы (Вернее, бойни. Не люблю слово “битва” – это что-то красивое и благородное. А убийство благородным не бывает. Никогда.) был решён – конницу решительно теснили к лесу…

… Вздохнув, я печально посмотрел на пряжку своего ремня. Да, за последние два года её пришлось переставлять уже раз пять… Да и, если о грустном вспомнить, печень что-то побаливает. Да, пора кончать с вредным королевским образом жизни. С такими мыслями, я решительно подошёл к столу, налил отдельный кубок вина и поставил перед псиной. Пусть выпьет за моё здоровье, это единственное существо, чей тост был бы в полной мере искренним. Многие мои соратники пали при взятии столицы, остальные, награбив добра, двинули домой. А здешние городские заморыши мне всегда казались чем-то озабоченными, с такими постными лицами, словно они всегда торопятся домой по причине отравления желудка. А возможно, их просто испортил вопрос владений… В результате, я правда остался один… Конечно, за исключением псины.


Мстительно посмотрев на груду бумаг, я подошёл к трону и вынул из-под него кучу тряпья. Пока никого вокруг не было, я быстренько облачился в него и затолкал с ненавистью королевские причиндалы под трон, чувствуя себя при этом свободным как маленький мальчик, съевший клубничного варенья и прячущий банку.

Расправив плечи, я напоследок посмотрел в зеркало у выхода – в нём отражался весьма бодрый высокий мужчина лет сорока, немного седеющий, но очень даже хороший собой.


Что-то весело насвистывая, я направился к чёрному ходу. Но я забыл одно дело – и виновато обернулся попрощаться с моим единственным другом. Пёс лежал посреди комнаты и почему-то не обращал на меня внимания. Приглядевшись, я увидел пену из его рта и высунутый язык. Да, кажется, вино было слишком редкого сорта… Но зря я так замешкался. Из-за портьеры мне в грудь влетел арбалетный болт, пришпиливая меня, как бабочку, к моим старым доспехам. И я ещё успел увидеть как первый советник, усмехаясь жёлтым лицом, выходит и пьёт за себя кубок. Да, кажется, я оставлял гнездо гадюк, которые сами перебьют друг друга. Только вот – за державу обидно… И меня свалило во что-то мягкое и тёплое.

реалист

Часы медленно и неотвратимо совершали свой ночной обход. Я лежал в кровати, пытался заснуть и, как всегда, ненавидел тикающее воплощение времени. Ненавидел и боялся. Казалось бы, за последние пять лет можно было бы успеть привыкнуть к любому страху – но нет, этот ужас не ослабевал и словно бы даже больше и больше въедался мне в кости. Мои руки беспощадно комкали подушку, они были холодны как лёд. Я поднял кверху одну руку – в свете индикаторов многих электрических приборов я мог видеть её вполне ясно. Да, со времён Джека Лондона ничего не изменилось – я ей любовался, меня восхищало то, как послушно напрягаются мышцы ладони, эти пальцы воспринимались мной как самое совершенное творение природы.


И дикий ужас вызывало представление старения этой прекрасной кожи, её увядания, потемнения. И, наконец – гниение. Когда уже не останется ничего. Да, как священник в день смерти моего отца десять лет назад, “твоего папы больше нет”. Это было очень ёмкое, чудовищно ёмкое и беспощадное описание. Кто ты, что ты, зачем ты. Человечеству уже тысячи лет, в последнее время развитие науки и техники идёт по экспоненте – а что мне с него? Наука не ответила ни на один вопрос, сформулированный ещё до нашей эры. Некоторые балбесы отрицают старое, считают, что они живут в абсолютно новое время – а что изменилось? Закон гравитации? Люди, живущие в нём? Ничего. Время идёт, а время стоит.


Господи, как же страшно – так хотелось бы мне сказать. Но не могу, как мне жаль, что я этого не могу сказать. Сначала я разуверился в церкви, а потом и в боге. О причинах даже думать теперь не хочу – всё банально, глупо и вторично. Неверие, нигелизм, дихотомия добра и зла… Вот, лучше книги из моего шкафа почитайте. Будет почти что первоисточник. Я же повторяться не хочу, хоть и физически не могу не повториться. Все аккорды уже сыграны, все вопросы уже заданы – осталось только жить с ними. Умереть с ними на устах.


Какой же мазахистический страх – лежать и думать о той страшной грани – грани, за которой тебя срезает, словно бритвой. Даже как-то смакуешь этот страх, это ощущение дичайшей, невосполнимой пустоты. Облизываешь и обнюхиваешь его со всех сторон. Это сводит понемногу с ума, доводит до дрожи под тёплым одеялом. Часто кажется, что гораздо проще – разом это закончить, всё узнать и обрезать. Курок нажать очень просто – не сложнее, чем придушить младенца. А вот подготовить это, решиться на это – совсем другое дело. Часто я презираю себя за то, что не могу сделать этот шаг – ведь какая разница, сейчас или потом, так или иначе. Всё равно же – уже не будет. Не будет. Не будет.


Пустые мысли, фантазии – сказали бы мне многие. Люди считают, что человек – это такой конвейер, который должен родиться, выучиться, работать и умереть. Они верят в доброго боженьку, который им поможет, их спасёт и дарует им вечную жизнь – ведь им тоже страшно. И они прячутся, словно крысы, жалкие и испуганные, в нору своей веры. Другие верят в коммунистическую партию или аналоги, в людей, в идеи, пока они молоды – они отрицают и опровергают. Но к старости и им становится страшно – даже Дарвину, инквизитору от науки, сжигавшему всю жизнь церковь в кострах своего учения об эволюции. А мне вот – сразу страшно. Потому что, в отличие от большинства населения земного шара, я умею думать и анализировать. А не умею только верить.


Минутная стрелка отожрала ещё сорок минут моей жизни. Сна не было ни в одном глазу. Я посмотрел на календарь – лимит по приёму снотворного на месяц уже исчерпан, дальнейший его приём мог быть чреват. Вставать следовало уже через шесть часов, но я просто не мог дальше лежать в кровати. Я резко встал с кровати, накрыл её (ненавижу беспорядок) и пошёл заваривать себе кофе. Впереди меня ждала куча головоломной технической литературы – чтобы забить голову и забыть. А если не поможет и это – то подключенная онлайновая игрушка, она всегда может захватить спинной мозг и отключить головной. И тогда я смогу заснуть без страха хотя бы на два часа.

Сила слова

А вы знаете, сколь велика сила слова? Да, слово может летать, может описывать обстановку,показывать мир и прятать его… Иногда слово остаётся единственным способом узнать что-то о мире. Я тихо произнесла “здравствуй”. Эти простые два слога облетели моё небольшое пространство, любопытно проникли во все щели и пустоты, обиженно отразились от медного чайника, попытались выйти за дверь, удрали, не выдержав удаления, и наконец вернулись ко мне. Я приняла их и приласкала – они ведь молодцы, они выдержали это странствие.


Я подошла к статуе, которая занимала значительную часть моей комнаты. Прошептала “любимая”… Уже четыре слога облетели округу, и мир вновь заиграл для меня – если не красками, то хоть линиями и расстояниями.


Да, конечно, эта статуя была обманом, это был всего лишь виртуальный облик, не имеющий с ней, наверное, ничего общего. Наши тела искалечены различными разъёмами и кабелями, у многих, я полагаю, есть какие-либо врождённые дефекты – так зачем смотреть на это низкое, земное? Я провела рукой по лицу статуи – под моими чуткими пальцами гипс был тёплый и почти живой. Да, это был мой шедевр, моя мечта – я лепила и обтачивала её в течении полугода во время, отведённое для сна. Но теперь она – такая далёкая – была со мной, рядом. Возможно, она реальная (в смысле, конечно, компьютерная) и не одобрила бы такого – но это был мой маленький секрет. Мне хотелось ей обладать. Возможно, потому, что она была первой, кого я действительно увидела и смогла поговорить. До сих пор я помню этот образ – высокая девушка с короткими светлыми волосами, в лазурной броне, короткой зелёной юбке – и с двумя узи, её любимыми, как оказалось впоследствии. По сравнению с ней, мой виртуальный образ выглядел как-то тускло и обычно. Тогда на моей невысокой модели были коричневые волосы до плеч, потрепанная кожаная броня и брезентовые штаны. Тогда я была ещё совсем новичком и в руке у меня был только лук. Это была наша первая встреча, когда мы представились и решили поиграть вместе, поскольку у нас совпадал рабочий график. Позднее я видела многих персонажей – ангелов и демонов, эльфов и гномов – но она по прежнему была для меня первой и единственной. Потому я и сделала эту статую. Ночью я спала у её ног, каждое утро – обнимала её… Но я всегда стремилась к ней настоящей, в тот зелёный мир, в котором могла видеть её удивительные янтарные глаза. Здесь же я страдала поскольку не могла ни нарисовать таких глаз, ни увидеть их. Потому что, сколько я себя помню, я всегда была слепа, моё уродство пряталось под неснимаемым стальным обручем на голове.


И только вспомнить – когда мне рассказало радио о том, что я тоже могу видеть, могу смотреть и различать цвета – как же я была счастлива! Конечно, громоздкая установка, позволявшая проецировать изображение прямо в моё сознание, стоила огромных денег – но я работала с радостью, с упоением, смакуя предчувствие момента своего прозрения.

А теперь у меня было очень нехорошее предчувствие. Оно пока ещё полностью не оформилось, но я знала, что Куст угрожает нашей мирной жизни. Этот реальный мир – зачем он его показывает? Никто не делает ничего просто так. В этом должна была быть какая-то подоплёка. Я должна была её выяснить и оградить Дисгрейз от всего, что могло помешать нашему единению.