Articles #Jehy

Хотел написать один отрывок, вышел совсем другой… Этот мне тоже нравится, несмотря на то, что отчасти повторяет “ауры”.


Кстати, кто не видел – я добавил страничку с последовательностью рассказов в “хрониках”: по времени, и по логике.
Итак, следующий отрывок.

Баньши.

     Голос, самый чистый, звонкий, мелодичный. Праздники, гулянья, веселье. Бескрайние поля, свет, в котором купаешься, и излучаешь его своим голосом, как небольшой переносной генератор счастья. Улыбки, шум, смех, гвалт…

     Стирается, уходит… Было.
     Церковный хор, лучи солнца на куполах, святость и чистота вокруг, сопричастность к Богу, прямой и светлый путь вперёд, уверенность, песнопения на латыни, возвышающие себя и других…

     Было?
     Голод, болезнь, косящая город. Стёртые руки, белое одеяние в грязи и крови. Голос, охрипший от отпевания. Булькающие лёгкие, не в состоянии петь, и слова, внезапно пропавшие из головы. Последняя музыка – траурное, громкое, становящееся всё реже биение барабанов сердца.

     Прошло.
     

     Это всё, что осталось от моей первой жизни. Сейчас это кажется первыми детскими наивными воспоминаниями, наполовину фантазией, наполовину сном. Сложно представить, что могло быть так хорошо, так… Просто.

     Потом была моя вторая, красивая, светлая жизнь – после воскресения. За чистоту души, трудолюбие и приверженность богу я была избрана применять мой дар во имя всех людей, живущих на этой земле. Мои арии и молитвы теперь были наделены силой зажигать души праведным огнём, вселять бесстрашие, придавать силу и облегчать боль. Я долго училась и тренировалась – необходимо было помнить каждую из нескольких сотен молитв, подходящих для конкретного случая. И чтобы ни одной запинки, дрожания в голосе, неуверенности… Люди, которые тебя слушают – живут твоей песней, твоим голосом. Молитва может разогнать мрак, рассеять страх, изгнать ненависть – но только если свет в тебе достаточно силён. Ты должна чувствовать его, ощущать, как он вырывается, как тепло и любовь окутывает каждого из людей – твоих людей, тех, кто доверил тебе тело, уши и душу.

     Я становилась сильнее, меня отправляли на новые миссии. Люди при виде меня становились на колени, прося благословения. Слышавшие мою песню, бросались в бой без страха, с одной лишь верой. Умирающие считали, что это мой голос служит их проводником в лазурь. Я стояла на холме в белом платье с вытканными золотом рукавами. Светлые волосы развевались по ветру, и правильности черт моего лица могла позавидовать богиня.

     Дальше становилось всё сложнее. У меня появился дар святости – теперь мой голос бил неверных, словно бич, ослепляя, оглушая и раня. Но и этого было мало – враги тоже становились сильнее, а некоторые из них вообще были невосприимчивы к музыке. В самом деле, это доказывало, что они не могли быть Божьими созданиями. И тогда лучшие из нас получили музыкальные инструменты. Но и это спасло ненадолго – в конце концов было решено формировать команды. Девушки с посредственными голосами сбивались в хоры, сметая противника волной веры. К другим присоединялись симпатичные молодые послушники из числа низкоуровневых, но музыкальных светлых. Их ударные задавали биение сердец, мобильные клавишные – очищали души от скверны, духовые – парализовали врагов. А я не хотела, чтобы моя музыка приносила боль, и начала осваивать арфу. Сначала взаимоотношения с ней никак не налаживались, пальцы болели, и никак не получалось петь, не обращая внимания на то, что делают твои руки. Со временем я научилась, и стала ходить по больницам и лазаретам. Конечно, чудес не случалось, руки не отрастали и раны не исцелялись на глазах – но мои песни делали заживление быстрее, снимали боль и предотвращали инфекцию.

     Но пути назад не было, я требовалась на поле боя. Каждый раз мне всё меньше хотелось туда идти, и всё больше я боялась того, что вера подведёт меня, я ошибусь или сфальшивлю. Мне становилось всё труднее, теперь вместо ощущения лёгкости каждая песня вызывала град пота и лёгкое головокружение. И тогда мне стало страшно – никто из команды этого не замечал. Люди, с которыми я считала, что делю душу на троих, которые создавали со мной маленькие музыкальные чудеса – они на самом деле были настолько далеко от меня, они были абсолютно чужими.

     А потом была большая битва. Солнце играло на золотых доспехах, белые стяги реяли над стройными рядами, трава зеленела и небо синело – в общем, все стандартные жизнерадостные штампы светлых были в наличии. Моя группа держала одну из ключевых позиций – я пела, и четверо поддерживали меня своей игрой. Отряд тяжёлой кавалерии прикрывал нас – с одной стороны, это хорошо, поскольку никто не прорвётся к абсолютно беззащитным музыкантам, а с другой – вы представляете себе, какие усилия придётся приложить, чтобы перекричать весь этот топот, звон, крики и ржание? После таких упражнений по две недели отлёживаешься, словно сама скакала на коне и рубила сплеча…

     Всё шло, как намечено: на нас шла неорганизованная толпа тварей, мы их выкашивали, несли потери… Всё было понятно, предопределено. Победа, дарованная свыше – разве это победа? Я ушла в себя, и пела просто по привычке, и поэтому не сразу заметила непорядок в первых рядах отряда. Всадники что-то замешкались, и я повысила громкость, как подбрасывают дров в огонь – без чувств, эмоций, просто напрягая усталую рабочую мышцу. Но сейчас это почему-то не подействовало, и я уже с любопытством вгляделась вдаль. Почти незаметная на фоне светлой кавалерии, вперёд шла какая-то фигура в белом. Белый – наш цвет, но было очевидно, что это не потерянный друг внезапно прорвался из глубины вражеской армады.

     Я не понимала: кавалерия словно вмёрзла в землю. Фигура шла вперёд, а враги просто вырезали неподвижных светлых. Я стала петь ещё громче, пальцы терзали арфу, звуки стали совсем не мелодичны… Ближние к нам всадники оттаяли, и двинулись было вперёд, но снова остановились. Я смотрела, как к нам приближается фигура – и уже поняла, что белая одежда была саваном. Бледные кисти рук, которыми фигура себя обхватила, были непривычны к солнцу, и ей было явно холодно на этом жарком солнце.

     Мои пальцы внезапно похолодели, и со струн сорвалась фальшивая нота. Я поняла, кто ко мне сейчас подступал. Легенды ходили о малочисленных тёмных певицах – о баньши. Было зафиксировано всего несколько случаев их появления – по ночам возникали из ниоткуда женщины в белых саванах, черноволосые, с красными от слёз глазами. Они пели – иногда без слов, иногда жуткие колыбельные – или молчаливо играли на каком-то инструменте. Пока они пели или играли, никто не мог пошевелиться. Пустота и горечь наполняла помыслы, руки и ноги становились невыносимо тяжёлыми, головы склонялись… Многие старики погибали на месте, молодые выдерживали – но не могли улыбнуться по много месяцев, и до конца жизни просыпались в холодном поту, вспоминая жуткий вой.

     Взяв более высокую ноту, я попыталась противостоять крику баньши. В конце концов, нас здесь четверо, с инструментами, мы взаимно усиливаем и дополняем друг друга, мы не можем быть слабее… Ещё немного, и струны на арфе не выдержат… Баньши продолжала приближаться, и, перебивая нашу игру, до меня стал доноситься её крик – высокая нота, граничащая с ультразвуком, вибрирующая, плачущая, умирающая, пульсирующая, агонизирующая… Я перестала слышать рядом ударные, и почти сразу – клавишные… Виолончель ещё как-то держалась, но её редкие затихающие звуки уже способствовали скорее крику баньши, чем моей игре и пению. Ещё пара секунд – и я запнулась. Слова молитвы пропали из головы, и в горле мгновенно образовался ватный комок. Руки тоже заледенели, и я больше не могла ударить по струнам. Зрение меркло, и, падая в забытие, я наконец поняла разницу между нашим пением: в отличие от моего величественного, автоматизированного, заученного пения, которое шло от разума, она в крике открывала всю душу целиком – и её, только её собственные чувства и ощущения – прорывали, сметали и уничтожали всю ложь, всё притворство на своём пути, оставляя только одиночество и смерть.


     И это тоже было. Не так давно, всего лишь в прошлой жизни. В тот раз я осталась в живых, говорят, что кто-то из стрелков с дальнего расстояния умудрился попасть в баньши, и она то ли погибла, то ли просто не смогла дальше петь. Но тот вой, отчаяние, леденящее спокойствие – навсегда что-то во мне изменили, мои песни больше не были радостными, а молитвы перестали исцелять. Оставив радость в первой жизни, ложь – во второй, в третьей я обрела правду… И пустоту. Вы знали, что крик баньши нельзя подделать? И что он действует не только на врагов – так же и на всех тёмных, и на неё саму? Не веря, в то, что ты чувствуешь, нельзя кричать, а поверив, почти нельзя продолжить жить.

     Я выбралась на поляну, прищурившись, глянула на луну, и достала из складок одежды скрипку. Ей не могли повредить ни холод, ни влажность – только огонь. Моя была красного цвета, что означало вторую ступень: наши инструменты бывают чёрные, красные, и белые. Кто-то говорит, что они сделаны из человеческих костей, кто-то – что из металла. Мне всё равно, главное – звук. Прижав скрипку к груди, я прикрыла глаза и повела смычок в сторону. Откинув чёрные волосы за спину, вдохнув плоским носом с жадностью сырость, туман и мглу, я распахнула зубастую пасть, и мой вой взвился к умирающей луне. В середине лета изморозь покрыла поляну, и листья начали, желтея, опадать с деревьев. В окрестных деревнях, слишком далеко, чтобы слышать вой, его будут чувствовать, и просыпаться с неожиданной болью в сердце, не понимая, почему внезапно всё стало совсем не так…

     Но, всё таки, в самом безнадёжном крике, где-то далеко, глубоко, и совсем незаметно – остаётся тлеющий огонёк надежды. Ведь кричат всегда для того, чтобы тебя кто-то услышал