Собралось около полусотни человек, и мы стояли полукругом у края острова Цитадели, где уже через пару-тройку метров начинался отвесный обрыв вниз, в мир людей. Немного моросил дождик, и дул неприятный промозглый ветер, так что каждый создавал комфорт как мог. Вампиры, завернувшись с головой в плотные плащи, брезгливо морщили носы, чуя запах мокрой собачьей шерсти от оборотней, которые никак не могли понять, чем же он так не нравится людям. Ну, или, скорее, они всё понимали, и демонстративно игнорировали это. Хотя, спору нет, в волчьей шкуре при такой погоде находиться гораздо приятнее. Присутствовал один ангел, он раскинул крылья так, что несколько одетых по форме (то есть весьма легкомысленно) девочек-суккубих смогли под ними укрыться, а сам немигающим взором смотрел на закат. Некроманты устроили небольшой навес из костей, который, впрочем, из-за природы материала давал течи, которые периодически резко выливались прямо за шиворот одному из них, отчего тот тонко взвизгивал, что совсем не соответствовало имиджу Адепта Тьмы. Огненные маги грели руки у небольших огоньков, издеваясь над ледяными магами, на что те отвечали, что просушить носки всё равно не может никто из них, а руки можно и в карманах погреть. Монстроподобных жителей Цитадели погода мало волновала, и большинство из них (то есть фамильяры) спокойно лежало у ног хозяев. Отдельной группой стояли спецподразделения бронированных гуманоидных войск – почти в одинаковых позах, опёршись на крестовину безжалостно воткнутых в землю мечей, они только изредка перекидывались короткими гулкими металлическими фразами. Возможно, они могли бы показаться кому-то самыми искренними из присутствовавших – по чёрной стали глухих закрытых шлемов, падая чуть ниже узких глазниц, не переставая стекали капли, оставляя влажные дорожки. Но это был просто дождь.

     Со всех сторон доносился равномерный шум:
     - … вот, помню, мы с Элви шли на штурм замка – там мне ещё ловко копьём череп пробили – и, представляете, она…

     - … подозреваю, что Хелен ещё оставалось две-три жизни, но…
     - … ты знал его две жизни? Ха! А я четыре!..

     - … в картишки сегодня вечером перекинемся?..
     Внезапно разговоры смолкли, как по команде, и слегка притих дождь. Властелин проходил через расступающихся людей и нелюдей на своё положенное место. Сейчас он, что случалось довольно редко, дожил до преклонного возраста, и походка, обременённая резервуарами с кровью, стала тяжелее. Как всегда, на нём был был тяжёлый кожаный плащ традиционного чёрного цвета, расходящийся книзу надвое, и зафиксированный застёжками капюшон бросал тень на половину лица. Властелин начал немного сутулиться, и в последнее время его голос звучал не так жёстко из-за усталости, и я ловил себя пару раз на мысли, что так он был ближе и человечнее – настолько, насколько это можно сказать о нём.

     Сегодня мы пришли проститься с двумя друзьями, но, в отличие от того, как это делают обычно люди, мы прощались с духом, а не с телом. Вступая в наши ряды, каждый может написать посмертную записку, и его воля будет обязательно исполнена. Среди нас были люди, которые в прошлом относились к совершенно разным религиям, и у каждой было своё представление, что делать с телом умершего. Обычно, те, кто переживал больше трёх-четырёх перерождений, переписывали записку – состояние контейнера уже не волновало, и даже не шло ассоциации себя с куском мяса, который ты временно используешь.

     По правилам, окончательная смерть засчитывалась тогда, когда вся оставшаяся на текущий момент энергия должна была уйти на это перерождение. Никто так до сих пор и не знал, что она собой представляет, и для чего нужна, но… На всякий случай. Вдруг потребуется. Страшно уходить в неизвестность, зная, что то, что популярно называется “душой”, у тебя закончилось. Кое-кто, правда, говорил, что это просто экономически невыгодно – человек без души уже не мог пользоваться никакими специальными способностями, её потреблявшими. Уйти позже было нельзя, но раньше – вполне. Если ты устал, больше не хочешь или не можешь – нужно только попросить. Сегодня был как раз такой случай, если верить слухам – две неразлучных подруги (в последних телах, конечно) договорились уходить вместе, и одна из них пошла за второй, хотя могла бы ещё жить два-три раза. Впрочем, неизвестно, откуда такие слухи – сколько лет отпущено Тёмному, знал только он сам, его партнёр, Властелин, и, возможно, кто-то из персонала. Скорее всего – просто слухи, но некоторые считали преждевременный уход дурным тоном, и раздували эту тему от малейшей искры. Не столько осуждая ушедших, на самом деле, сколько пытаясь удержать живущих.

     Как вы уже могли понять, тел не было – они не имели никакого отношения к ушедшим и отбросившим их, да и из-за специфики нашей работы часто бывали страшно изуродованы. Так что прощались мы именно так – все близкие собирались у обрыва, Властелин говорил напутственное слово и зачитывал последнюю волю.

     - В который раз я задумываюсь, что вечная жизнь – дурной тон. Мы с вами можем примерно сказать, сколько лет, дней, часов или секунд нам отведено. Мы чувствуем, как они тикают, и как это время неотвратимо конечно – и именно это придаёт вес и значимость нашим поступкам. Что ты отдаёшь что-то конечное, измеримое, свою жизнь – за те вещи, которые считаешь важными. Но что было бы, обладай мы неограниченным временем? Как мы смогли бы измерить важность поступка? Чем пожертвовать? Представьте, что вам дали бездонную бутылку вина, предложили взобраться на бесконечно высокую гору, поиграть в игру без финала или понюхать нескончаемый стенд с духами? Любая вещь, растянутая в бесконечность, лишается смысла… Двое, которых мы сегодня отпускаем, прекрасно это знали. Для них каждый день был особенным, неповторимым, последним днём, каждая их жизнь была максимально отлична от предыдущей – так, что мы вспоминаем не двоих, а восьмерых – Адриана и Мефодия, Вальтера и Элви, Нестора и Иветту, Хелен и Астру. Для них лишь одно оставалось неизменным в каждом воплощении – независимо от пола, расы и текущей специализации они друг друга любили. Надеюсь, что они сохранят это и там, куда ушли. – Властелин отдышался после длинной речи, и явно кинул взгляд на натёкшую с перчаток кровь – согласно нашим поверьям, теперь там была кровь и этих двоих.

     - Есть такой обычай в некоторых городах – бросать горсть земли в могилу, его как-то увидели и запомнили Вальтер и Элви. Они увидели, что так ты отгораживаешься, убираешь, убиваешь в себе память о человеке. В записке они сказали, что не стоит засыпать память сырой холодной землёй – ведь это они уходят от нас, а не мы от них. И попросили каждого, кто придёт, сделать по обычному бумажному самолётику – и написать на нём всё недосказанное. И отпустить его с обрыва – тогда они обязательно смогут прочесть всё написанное. Ещё они передавали – “Мы не говорим *прощай*. Мы говорим *до свидания*”.

     Дождь на мгновение прервался – ровно настолько, чтобы около пятидесяти разных исписанных бумажных самолётиков скрылось в тумане. Мы ещё постояли молча на краю обрыва, пока солнце не ушло за горизонт, и сумерки постепенно поглотили нас, как бесплотных теней, оставляя за собой гремящую тишину. Но каждый уходящий верил в то, что будет рассвет – хотя бы ещё раз.



***


     В эту комнату могли входить посвящённые только начиная с восьмого уровня. Властелин сидел и что-то дописывал в большом толстом блокноте. Дисгрейс вошла и молча смотрела на стены, пока он не закончит. Кибернетические суставы, давно отслужившие срок, тихо поскрипывали – она не хотела их менять с самого дня перехода, они внедрялись в каждое новое тело, чтобы хоть как-то продлить срок его жизни, оставаясь рядом с Властелином – она не могла догнать его, почти бессмертного, но ни он, ни она старались об этом не говорить и даже не задумываться, хотя это дарило обоим страшные ночные кошмары.

     Стены огромной комнаты были завешены портретами – сотни портретов, некоторые из которых уже пожелтели от времени и стали хрупкими. Все портреты были нарисованы одной рукой, и около каждого висели такие же блокноты. Властелин закончил и вставил блокнот в рамку около портрета, который висел последним в ряду.

     - Недавно я вошёл, и не смог сразу вспомнить, кто на третьем слева портрете в четвёртом ряду. Становится всё сложнее – как помнить, так и воспринимать все имена, лица, события. Удержаться от того, чтобы лица уходили в прошлое, смерть стала заурядным событием, а битва – бессмысленной бойней. Не знаю, сколько ещё я смогу удержаться, пока меня – всё человеческое во мне – не доест череда лет… – капюшон был откинут, и были видны седые волосы и морщины, глаза близоруко щурились на ближайшие портреты. Но как бы он не выглядел, всё равно он был гораздо, гораздо старше.
     - Ты собираешь с них регулярные отчёты, а потом дописываешь в них последние сроки, я рисую портреты. Мы пока что держимся, и всё ещё остаёмся людьми. И помним.

     - Когда-нибудь, я хотел бы, чтобы эти истории были соединены вместе. Чтобы показать, объяснить, чем мы жили.
     - Кому показать? Зачем показать? И это будет история о том, чем жили они. Никто не напишет такой книги о нас.

     - О нас – и не нужно. Достаточно, чтобы остались смутные мифы и легенды – ведь пока что непонятно, как ставить точку в этой страшно длинной истории.
     Взявшись за руки, двое вышли, погасив свет, и портреты на стенах переглядывались в тишине. Это был некрополь Цитадели.




Безусловно, посвящение.
Этот рассказ является частью цикла "Хроники". Полностью цикл можно прочитать здесь.