Дневной свет – отвратительная вещь. Блеклый, грусно-гнусный, никакой. Поэтому обычно окна у меня закрыты плотными тёмными занавесками, и квартира погружена в полумрак – за исключением рабочего места, где нужно равномерное и довольно яркое освещение – абсолютно ни к чему лишний раз испытывать глаза, если хочешь прожить максимально долгий срок, и при этом не носить на носу толстые стёкла и спокойно ездить, бегать и просто гулять, не напрягаясь вглядыванием в туман. Эргономия – великая наука, которая позволяет с минимальными неудобствами сделать жизнь максимально удобной и не вредной, и меня всегда удивляло, как люди сознательно её игнорируют – скажем, ставят рабочие кресла под таким углом к монтору, что постоянно сидят скособочившись, искривляя и без того не идеальный позвоночник. Можно сознательно пить спиртное, есть сладкое и жирное, зная, чем платишь за удовольствие, принимать наркотики или тратиться на развлечения – но всегда нужно обеспечить минимально жизнеспособные условия, когда это ничего не стоит.

Одна из вещей, которые я ненавижу – дым в комнате, так что окно было открыто, и я сидел на подоконнике и спокойно отравлял лёгкие. Удобнее всего работать ночью, но в последнее время выбирать не приходилось – мои руки не восстановились, и, по видимому, никогда не обретут прежнюю гибкость, чтобы работать на клавиатуре с привычной скоростью. Ныли запястья, пальцы плохо сгибались – в который раз я выронил сигарету, и аккуратно поднял, чертыхнувшись. Так что, с моими руками, оптимальной была работа в жанре copy-paste – благо готовых решений в различных областях было огромное количество, а люди,как всегда, не задумываются, что их “революционные идеи” – микроскопическое отклонение от тысяч уже реализованных. Но работать на таких условиях приходилось днём – кооперируясь, переписываясь и переговариваясь с командой, которая почему-то не хотела влачить вампирское существование.

Где-то невдалеке прогремел сильный взрыв, и я не стал закрывать окно, а сел посмотреть, что будет. Этот мир катился к концу – не к эпичному красивому концу с апокалипсисом, Гавриилом, или хотя бы с ядерной волной – а словно старенькая раздолбанная “ока” медленно въезжала в болото, засыпанное мусором и покрытое нефтяными пятнами и собиралась там заржаветь и рассыпаться в прах. Болезни – как физические, так психические и информационные – вот что уничтожит его. Мне было несколько обидно, что всё будет так просто и пошло – в конце концов, я хотел поставить жирную точку своими руками, но… Сейчас я этого не могу сделать. Так что я просто сидел и смотрел. Возможно, это очередной террористический акт, они участились в последнее время – людям был необходим смысл жизни и смысл смерти, и радикальный фанатизм как нельзя кстати протягивал изящную белую ладонь, пряча под капюшоном безумное отчаявшееся лицо.

По улице побежали люди. Ои уже бежали не “откуда-то” или “куда-то”: просто стадный инстинкт гнал обезумевшее стадо леммингов. Это так комфортно: раствориться, влиться, потеряться в толпе, в некоторой степени это высший экстаз и нирвана в потере собственной личности.

Какой-то молодой безумец с воем начал карабкаться по куче мусора к окну моего второго этажа. На такой случай у меня рядом как раз было прислонена обыкновенная бейсбольная бита. Я её взял – руки нормально держали большие предметы, примерился, и, когда он оказался рядом, нанёс олимпийский удар по туловищу. Убивать не хотелось – лишние проблемы – но, глянув вниз, я понял, что это было бы милосерднее: безумная толпа не дала ему встать, и бежала прямо по телу. Ещё несколько минут, и даже мать не сможет опознать эту отбивную.

Я уже собирался закрыть окно, дополнительно укрепив внутренними ставнями, когда заметил на другой стороне ребёнка лет двенадцати: видимо, она попала в эпицентр событий, её футболка и джинсы были покрыты кровью, лицо – отрешённое и ошалевшее. Рядом никого нет, если кто и был – то или погиб, или просто убежал с толпой. Осмотревшись, я разделил людей на две категории: те, кто бежал, и те, кто наблюдал. Наблюдатели стояли с фотоаппаратами, зрачки расширены, лица искажены в алчной улыбке и презрительном наблюдении – есть повод презирать, ведь это случилось не с ними, с ними такого просто не могло произойти. Они заснимут происходящее на фото и видеоплёнку, настрочат новостей, заметок в блогах, и будут жалостно и глубокомысленно рассуждать об обществе и толпе. Ну, примерно как я сейчас.

Но я ненавидел быть одним из многих. Чувство общности, принадлежности, социальности – всегда угнетало меня. Да, я знал, что по определению родился одним из миллиардов ничем не отличающихся людей, которые думали идентичные мысли ещё до рождества Христова, и так же знал, что попытки выделиться – всего лишь больное фриковство, выливающееся только в субкультуру таких же изгоев. “Они отдали б немало за пару крыльев, они отдали б немало за третий глаз”, хех. И тем не менее, я не мог и не хотел ничего с этим делать – и ненавидел быть в потоке. Дайте мне мир святых и безгрешных – я стану вором и убийцей. Поместите в царство разврата и порока – я стану целомудренным праведником. Белая ворона, чёрная овца, Иисус или Иуда – всё равно, важен только контраст. Наверное, это паника и страх потеряться в многоголовом комбинированном разуме, он проста и банальна, как макароны на обед – но мне нравится. В конце концов, всё, что тебя развлекает – имеет право на существование.

Гыкнув, я натянул кожаные перчатки и перелез через подоконник. Дальнейшие минуты были, наверное, самыми долгими в моей жизни – даже побег и гонка по лесам с Дисгрейс и Май Син не шла ни в какое сравнение. Бывает такой эмоциональный настрой, когда ты излучаешь всем существом агрессию, злобу и угрозу – в тех случаях, когда у меня так случалось, человеческий поток всегда оставлял вокруг меня свободное место в радиусе полуметра – свободное место в метро, на дороге… Сейчас настрой был именно такой. И он не действовал. Я прорывался, грёб через течение рук, ног, туловищ и голов – меня сносило мясной рекой. Я отчаянно трепыхался, распихивая всех локтями, и пытался идти поперёк, постоянно терял ориентацию и не мог понять куда идти. Люди пихали, ударяли, кричали – я плыл через них. Главное – не утонуть, не пойти на асфальтовое дно, не быть погребённым под ногами у легиона без имени и назначения – этого я просто не мог допустить. Руки покрылись синяками, удары постоянно вышибали дыхание, я еле умудрялся сберечь глаза – помогал только рост – и грёб вперёд.

Примерно через полторы вечности я наконец достиг противоположной стены и вжался в неё, пытаясь восстановить дыхание. Меня отнесло примерно за двести метров, медлить нельзя – и я, закрыв рукой глаза, вновь пошёл против течения.

Правая рука повисла плетью, когда я наконец дошёл до ребёнка. Ей повезло, толпа выбросила её к стене – но я еле успел вовремя: она, теряя сознание, медленно сползала во всепоглощающий поток. Подхватив тело, я выругался: часть крови была её, и в горле торчал кусок непоняной арматуры – видимо, это всё-таки был терракт, и бомба была начинена такими. Но, похоже, ей попало рикошетом, или этот кусок уже кого-то прошил насквозь… Как бы то ни было, она теряла кровь, непонятно как дышала, и ей срочно нужна была медицинская помощь. Чёрт её подери, я не затем продирался сквозь толпу, чтобы она здесь умерла! В этом районе “скорую” ждать часа два, а при текущих условиях у них и так переполнены машины пострадавшими. Сплюнув проклятья с кровью, я взял её в охапку и нырнул обратно. Теперь мой объём стал гораздо больше, и надо было защищать полутруп – зато толпа стала пожиже – не бесконечно же им тут бежать! Взрыв был в торговом центре – этим и объяснялось количество народу. Порядком устав, я добрался до родной кучи мусора и, вскарабкался на неё. Перебросил тушку через окно, влез следом и закрыл окно. Кажется, никто больше не успел проникнуть внутрь за время моей вылазки.

Так… Положить лицом вниз, убрать язык, чтобы не мешал дышать. Пособие по анатомии, срочный вызов знакомого врача по видеоконференции… Каких только странных знакомств не приносит сеть – этот был злобным, хитрым и эрудированным троллём, но отличным специалистом своей области – и, слава богу, оказался онлайн. Не теряя времени и не задавая лишних вопросов, он стал отдавать команды.

Это не было спасение, это не была любовь к людям или сочувствие. Просто ребёнок стал моим новым проектом – одним из тех бессмысленным хоби, на которые ты убиваешь ночи и отдаёшься им всецельно. Это было дело принципа, и я чувствовал себя воином в чёрных доспехах с блистающим скальпелем в руках – и готов был отражать им нападки сморщенной смердящей старухи со ржавой косой. Мы вскрывали гортань, откачивали кровь, вынимали кусок железа, резали, дизенфицировали, перевязывали. Несколько раз у ребёнка останавливалось дыхание, по моей спине бегали ледяные мурашки, и руки покрывались горячим скользким потом внутри перчаток. Почти всё приходилось делать только левой рукой – правую я еле чувствовал, и лишний раз похвалил себя, что из спортивного интереса долго тренировался, пока не стал равноценно обоеруким – я мог писать, есть и играть в теннис левой рукой так же, как и правой.

Четыре часа мы медленно, аккуратно аперировали девочку. Теперь оставалось только ждать и отдаться в какой-то мере на волю судьбы – и я вправил себе руку, составил сломанную кость и наложил какое-то подобие шины. Вколол ей и себе сильное обезболивающее, поставил рядом ноутбук и, чтобы отвлечься, стал работать, проверяя каждые двадцать минут её состояние.
Прошло ещё восемь часов, дыхание и пульс стабилизировались, я постелил рядом ещё одно покрывало (кроватей в дешёвой квартире отродясь не было, а я их и не любил) и лёг спать, поставив будильник на программу подъёма раз в четыре часа.

Два дня она не просыпалась, доктор сказал что это нормально после такого эмоционального потрясения. Я сменил её одежду, обыскал старую, и нашёл карту какого-то магазина, на которой было указано имя и фамилия. Поиск по базам данных и последующий по новостям показал, что её отец погиб о взрыве, с матерью она не общалась, а родственники жили вне страны… Теперь вставал вопрос – что мне делать с ребёнком? Задачу, которую хотел, я уже выполнил – теперь надо было от неё избавляться. Хотя пускай прийдёт в сознание – можно будет выдать ей необходимую информацию, иначе социальные службы потом со свету сживут.
Монитор стоял прямо напротив неё, и я видел, как она открыла глаза. Судорожно вздохнула, попыталась привстать, не смогла… Зашевелила губами…

– Не можешь говорить? – спокойно, тихо спросил я. Когда говоришь тихо, приходиться прислушиваться, и паника проходит. – Только не пытайся кивнуть!!! Сожми кулак на левой руке, если да, на правой – если нет, пока будем общаться так. Девочка напрягла левую руку и с испугом на меня смотрела. Да уж, ей было чего бояться в полутьме с небритым, заросшим мужиком с забинтованной рукой…

– Лежи, не пытайся встать. Ты пострадала в результате взрыва, но сейчас нет никакой опасности, всё в порядке. Скоро ты сможешь говорить, ходить и вернёшься к своей семье. – говорить она скорее всего не сможет, семьи у неё больше нет… Но всему своё время. – Как бы нам с тобой общаться чуть информативнее? Хм… – я вынул из ящика клавиатуру, подключил и поставил около неё, оперев на безжизненные обесточенные аудио колонки.
– Как тебя зовут? Набери на клавиатуре. – Девочка одной рукой, указательным пальцем, медленно и явно непривычно начала тыкать кнопки.

– МЕНЯ ЗОВУТ КЛЭР. А ВАС?
Этот рассказ является частью цикла "Хроники". Полностью цикл можно прочитать здесь.