Articles #Jehy

     Как хорошо, что я практически не могу сломать себе ноготь. Наши инженеры днями и ночами бьют головы над новыми стратегиями, мутациями, видами подразделений и оружия – а способ спуска с острова Цитадели остался всё тот же – ржавая толстая цепь, вечно крутящаяся на шестерне, пристроенной сверху. Конечно, минимальные удобства были – ручки на цепи, но всё равно – провисеть на руках между небом и землёй три минуты, пока тебя спускает – удовольствие ниже среднего. Понятно, конечно, что по причине постоянного перемещения острова не особо получится устроить лестницу с ковровыми дорожками, но… Но! Могли бы хоть что-то придумать! Конечно же, это не имеет никакого отношения к делу, но я страшно боюсь высоты – так что внизу коллегам пришлось буквально отдирать меня от цепи, чтобы я не уехала обратно, демонстрируя живым примером колесо судьбы.

     Снизу место не было ничем примечательно – просто небольшая поляна посреди леса. Был, кажется, случай, когда мы ещё пытались заниматься натуральным хозяйством и засеяли поле под цепью… Через пару недель, когда спускался очередной отряд, они не поверили своим глазам: какой-то предприимчивый крестьянин нашёл поле, расширил его вдвое и почти построил маленькую хижину. Но это ещё пол беды, главное – что он абсолютно естественно воспринял уходящую в небо цепь и приспособил её для вращения мельницы, в результате чего отряд чуть было не был перемолот жерновами!

     С тех пор всякие мысли о использовании собственных продуктов исчезли даже у самых отъявленных оптимистов. Лишь раз кто-то заикнулся в присутствии Властелина о том, чтобы сделать поле картошки на самом острове Цитадели и завезти коров… Бедняга потом десять лет провёл в наряде по обеспечению продуктами. Говорят, что после этого он начал питаться исключительно солнечным светом.

     Так что наш теперешний выезд был связан с простыми продуктовыми закупками. Другое дело, что ни у кого в Цитадели не было нормальных человеческих денег – кроме игрушек мы ничем не пользовались. Да и разве уследишь за этими деньгами? Сегодня на них один гнусный носатый профиль, завтра – другой… А перепутаешь – бросят в темницу за государственную измену, и объясняй потом, что ты просто раз в полвека вишней полакомиться захотела. Кажется, на какое-то время деньги даже рисовали на бумаге – хотя, наверное, врут старшие. Бумага недолговечна, она портится, её можно перерисовать. А практической ценности – разве что костёр разжечь. То ли дело наши игрушки…

     В общем, мы ехали сражаться за картошку, хлеб и компот. Кто-то в Цитадели нанимался в человеческие войска, кто-то уходил “проветриться” на полгода, и сам выращивал урожай… Единственным препятствием было то, что нужно было ещё сильно походить на человека. Не в том смысле, что не быть моральным уродом – таких множество среди людей, и их даже как-то терпят – а просто быть неотличимым физически. И нас, только окончивших курс обучения, послали отрабатывать еду цирковыми трюками. Рядом, втянув когти, сосредоточенно месили дорожную грязь ещё две суккубары, сзади трусила волколайка на четырёх лапах, пользуясь отсутствием любопытных взглядов, тут же топал летописец цитадели, отчаянно ругаясь каждый раз, когда его непомерно длинный плащ зецеплялся за кусты и колючки. То есть, ругался он непрерывно. Но, видимо, воображаемый ему одному пафос призвания обязывал терпеть такие лишения – он был единственным летописцем, который таскался практически на любой выезд, и при каждом удобном случае вынимал писало, и начинал вырисовывать красивые письмена на стальной пластине, скрытой сейчас рукавом. После заполнения она каждый раз очищалась, и он начинал заново – полный отчёт можно было получить потом, отдав её инженерам Цитадели. Какую-то важность он всё же имел, поскольку любой воин Цитадели был обязан в случае гибели летописца достать и доставить пластину по назначению.

     Где-то наверху, незаметно следуя за нами, летел тёмный ангел. Мы не знали его имени, и не спрашивали – вряд ли вам приведётся когда-то повстречать двоих разом. Имена мало что значили для этого ранга. Изредка он подавал нам знак, что всё ещё следует за нами, воспроизводя крик какой-нибудь птицы, которой никак не может быть в этом месте. Хотя, по-моему, кукареканье петуха в лесу – это немного перебор.

     Мимоходом я чиркнула ноготком по чьей-то подобравшейся с тыла пятерне – не переставляя удивляться, как можно было таким образом укомплектовать команду на задание. Явно этим занимался тот кровосос-крючкотворец, или ещё кто из клерков. Кроме них, все знали, что суккубары ходят на задание одни. Исключение составляли нелюди или рыцари высшего порядка со стальными нервами – и то не стоило злоупотреблять их терпением. Зелёные новички после первой же ночёвки лагеря стыдливо прикрывали располосованные руки и другие части тела. Что, в общем-то, случилось и теперь. Нет, на задания – только одной. Большая команда – лишняя обуза и морока, мы же не на штурм города собираемся. У меня неоднократно закрадывалась мысль тихо свалить и пойти выступить соло – очевидно, что я бы и получила так гораздо больше – но это могло выйти боком. И, к тому же, от ангела далеко не убежишь.

     Из интереса я всё таки оглянулась – Вланкет смущённо потупился, зализывая порез. Из нашей компании, подозрительнее его выглядел только ангел, да и то… Ходили не то что слухи, а уже легенды – зачем он носит длинное стёганое одеяло с головы до пят. Тёмная материя обвисала вокруг него, давая простор воображению – кажется, там могла спрятаться небольшая армия. Кто-то полагал, что там у него спрятан целый арсенал разного оружия, другие думали, что он стесняется своей фигуры, третьи считали, что у него просто проблемы с кровообращением и он вечно мёрзнет. Но сейчас было довольно холодно, и даже я одела тёплый плащ поверх формы – а его одеяло-одеяние промокло насквозь, и он даже не ворчал. Там действительно должно было быть что-то важное, чтобы он не снимал его даже в таких условиях. Но это его дело, и для себя я решила просто полагать его изощрённым извращенцем.


     К ближайшему поселению мы прибыли только спустя два дня, без потерь, если не считать многочисленных укусов комаров, порезов и ссадин. Неоднократно я порадовалась тому, что для этого похода можно было не использовать форму – в моих туфлях я бы погибла в первый же день. Хотя нет – я бы оставила бы их в страстной пасти гостеприимных болот уже спустя десять минут.

     Жители старательно не обращали на нас внимания – ещё бы, мы напоминали скорее неприкаянных голодных бродяг чем цирковых артистов. Вланкет вынул откуда-то из себя ткань для шатра, и мы взялись за установку. Главное – не забывать прятать первичные монстровые признаки, иначе цирк тут мог начаться куда раньше, чем следует. Мужланы рубили и таскали деревья, суккубары старательно строгали жерди тупыми ножиками, остальные помогали хотя бы недеянием – в случае чудовищно криворукой волколайки это была неоценимая помощь. Ангел просто слонялся где-то в лесу – ночью он должен был изображать акробата с прикреплёнными крыльями и прыгать с деревьев. Ну хоть грибов набрал. К вечеру слегка кривой купол уже неуверенно стоял под резкими порывами ветра, и мы обвешивали окрестности стоянки маленькими фонариками. В самых неожиданных местах порой обнаруживались деревенские дети – их умению оставаться невидимыми позавидовал бы любой шпион Цитадели. К началу представления они, кажется, множились и взрослели – к нам подтягивались остальные жители – все с одинаковыми жвачными выражениями лиц и в одинаковых драных рубахах. Только женщин можно было отличить по юбкам и аляповатым расцветкам одежды. Впрочем, я с начала миссии не ела ничего кроме пересоленного вяленого мяса, а еда, как известно, не пахнет – мы не могли брезговать никакими зрителями.


     Страх перед первым выступлением уже улёгся, и я с лёгким презрением смотрела на собравшихся людей – я не понимала, как и ради чего можно жить с такими невыразительными, постоянно постными минами на лицах. Но, оглядевшись, я увидела то же выражение на лицах своей группы – и поняла, что и зеркало покажет мне его же. Впервые попробовала улыбнуться – и даже удивилась, когда усталые лица озарили ответные улыбки. Тогда я пошла переодеваться – представление должно начаться с минуты на минуту.

     Когда я вернулась, в воздухе уже незаметно пахло праздником. Вы ещё помните то ощущение детства, когда ждёшь, когда же пробьёт заветный час, и родители вынесут подарки и угощение, а гости соберутся плясать, петь и играть вокруг костра? Сначала кажется, что это волшебство уходит вместе с детством, но теперь я почувствовала, что просто пора принимать эстафету – и, поправив на лице полумаску, нырнула в толпу. Позолоти ручку, дорогой!

     Краем глаза я видела как остальные показывают своё мастерство. Молодой некромант-неумеха наконец распаковал содержание своей торбы – сегодня вместо жутковатых останков там была целая компания костяных марионеток. Они были вырезаны неумело, но с любовью – и мне стало стыдно, что я совсем не готовилась к своему выступлению. Было так приятно представлять, как зимним вечером некроманты собираются у камина, и начинают резьбу – неумело, поминутно промахиваясь, попадая по пальцам – но с любовью вырезают куклы принцесс, шутов и опереточных злодеев. Мастера говорят, что нельзя изготовить хорошее изделие, не думая о том, ради кого ты это делаешь – и сейчас я видела, как крестьяне сначала начали неуверенно улыбаться – потом засмеялись и захлопали в ладоши. Лица озарились изнутри, и каждый стал отдельной, прекрасной, неповторимой личностью среди объединённой праздником компании. Обратная реакция тоже не заставила себя ждать – смущавшийся вначале некромант раскраснелся, начал говорить на разные голоса, и его маленький кукольный театр зажил полной жизнью-в-жизни, стал праздником-в-празднике. Артистам полетели мелкие монетки, дети шмыгали туда-сюда с печёными яблоками, покрытыми слоем хрустящей карамели – и это было только начало.

     Чуть поодаль летописец кидал свои писала в суккубару – она танцевала возле стены под музыку скрытой под чёрным париком баньши, которая умудрялась извлекать из своей вечно печальной флейты весёлую и задорную песню. Люди завороженно смотрели на танец, и вскрикивали каждый раз, когда очередной предмет втыкался в миллиметрах от танцовщицы – вскоре в ход пошли ножи, и даже ложки – попробуй догадайся, кем был раньше этот невзрачный историк!

     Волколайка привела откуда-то компанию бродячих собак, и заставляла их выполнять немыслимые трюки – они прыгали, кувыркались, и даже протявкивали незамысловатые мелодии. Она даже отважилась частично трансформироваться – ушки и хвост в этой полутьме вполне могли сойти за накладные. С некоторой тревогой, в пирамиде, которую построили на спинах друг друга собаки, я заметила настоящего матёрого волка – но он резвился и играл, как остальные собаки, немыслимо изворачиваясь за кусочком брошенного из толпы яблока, так что я смело оставила его на попечение волколайки – в конце концов, мы – такая же разношёрстная стайка, пришедшая на свет за угощением.

     А я скользила через толпу, как по попутной волне – высматривая обеспокоенные, печальные лица. Кто сказал, что я – шарлатанка? Люди просили меня подсказать, помочь – карты сами вырывались из рук и раскладывались, не допуская разночтений. Лица, руки – если они открыты, то мне так просто проникнуть внутрь человека, и постараться ему помочь или хотя бы утешить. А я хотела. И когда я видела как успокаивается взгляд и разглядываются морщины, то вспоминала, почему мы выбрали именно этот путь – Тёмный. Чтобы помочь, спасти, направить – любой ценой, в том числе ценой своей собственной души.

     Вланкета я заметила на краю стоянки – привалившись к колесу телеги, он курил трубку и что-то рассказывал стайке собравшихся детей. Кажется, мы оба были из тех, кто не может как-то зрелищно показать свои способности, но это нам и не надо было. Проходя мимо, я почувствовала, как мимо меня несётся неостановимая Светлая конница, чтобы освободить мир от гнета зла – в глазах детей отражались боевые штандарты, высокие башни и тёмные пещеры, рыцари и драконы, любовь и ненависть… Мы могли дать им опору, дать наш идеальный чёрно-белый мир. И они никогда не узнают, что те, кто рассказывал им эти сказки, были по ту сторону баррикад.


     Праздник был в самом разгаре, и ночь была светла от принесённых факелов, в изменчивых тенях которых мы сегодня могли быть кем угодно – когда к барабанной дроби циркового номера прибавилась нестройная дробь чьих-то копыт, и белые крупы жеребцов, взрезав окружающую тьму, ворвались в наш круг света. Я машинально глянула на зажатую в руке карту и только пожала плечами, заметив сверху цифру тринадцать… Нам не привыкать. Растолкав жителей, вперёд выехал стройный всадник, не обращая внимания на радостный гул и предложения присоединиться к празднику. Светло-голубые глаза – не такие как море, а блеклые, ничего не выражающие – глаза убийцы, не знающего сомнений. Это был Зайнт – Светлый рыцарь без страха и упрёка, один из тех, кто никогда не будет на нашей стороне. Его можно было сразу узнать по светлому обручу на голове, над которым в воздухе парил тонкий, заточенный до бритвенной остроты диск – он его любил называть “нимбом”. Блеклые глаза скучающе прошлись по стоящим вокруг, и скупым жестом он взял флягу с пояса. Открутил крышку и резко взмахнул флягой в сторону оказавшейся рядом волколайки.

     Жители ринулись врассыпную, когда она покатилась по земле, зажимая руками обожжённое лицо – во фляге была святая вода. Тихое поскуливание парализовало мои ноги, и я с ужасом смотрела, как всех сгоняют в круг появляющиеся из темноты рыцари с мечами наготове. Бежать! Бежать! Единственный импульс пронзил меня, и я сорвалась с места. Но, куда бы я и бежала – везде было одно и то же: перекошенные от ужаса лица, пальцы, обвинительно наставленные на меня, мерно вздымающиеся окровавленные клинки… Кто-то ухватил меня за руку, и я вскрикнула – но это оказался всего лишь ребёнок. Случайная группка детей обступила меня, на их лицах была несвойственная детям серьёзность – я нервно расхохоталась, когда поняла, что они собираются меня защищать. Дети, вы перепутали принцессу с драконом! К нам уже бежал один из рыцарей, из его перекошенного рта вырывался животный хрип, он раскидал детей и занёс меч… И осел, ловя ртом воздух: из спины торчала рукоятка садовой лопатки. Но сам летописец, метавший всё что было под рукой, уже был погребён под телами в тяжёлых кирасах. Сверху ринулась размытая тень, и ангел на лету сорвал пластину с его руки – было понятно, что это конец нашей первой бесславной вылазки. Но нам не дано было даже оставить запись о ней – в воздухе хищно просвистел нимб, и ангел беспомощно свалился на землю.

     Кажется, я осталась одна – впрочем, ненадолго. Ко мне направлялся священник – их белую робу ни с чем не спутаешь. В нём было что-то странное, я вгляделась: неестественное напряжение мускулов, страшно раскрытые глаза, почти полностью заполненные расширенными зрачками – да, берсерки встречаются и в святой братии. Но несмотря на это, он шёл нерешительно, нехотя – и я видела, как губы его шепчут молитву – не экзорцизм, который сковывал и рвал тело. Просто молитву. Даже его оружие – арбалет – было опущено.

     Я не могла допустить жалости к себе. Оскалившись и зарычав, я выпустила когти на полную длину и заприметила ближайшего ребёнка. Только подумать – он всё ещё смотрел на меня без страха. Я бы улыбнулась, если бы могла. Но вместо этого прыгнула вперёд, нацелив когти немного мимо горла – никто не придал бы значения небольшому промаху. Хотя я знала, что лучше было бы убить – избавив от сомнений и его и всех его сверстников – белое должно оставаться белым, а чёрное – чёрным. Ни жалости, ни понимания – в случае утечек информации любые свидетели должны быть безжалостно уничтожены.

     В прыжке я отвела взгляд от ребёнка и посмотрела прямо в глаза священнику. Это не были глаза убийцы и фанатика – просто человек, со всеми его сомнениями, верой и неверием – он пытался задавить всё это звериными дозами адреналина – но не мог. Увы. Такой как он вполне мог стать когда-нибудь моим коллегой. Я смотрела ему в глаза – и улыбнулась бы, если бы только могла. Даже когда тяжёлый болт вошёл прямо посреди черепа с жутким хрустом, который я ещё успела услышать.